Эхо войны

Ни война, ни годы не согнули Захара, и стариком назвать его даже в семьдесят язык не поворачивался. Крепким, сильным, надежным он прошел всю войну, таким запомнился всем, кто его знал.
На фронт Захар Никитич Семенов ушел с первым призывом, воевал на Украинском и Белорусском фронтах и вернулся после победы в звании старшего сержанта, командира отделения, с орденом «Славы» третьей степени и медалью «За отвагу» на широкой груди.
В наградном листе к Указу Президиума Верховного Совета СССР о присуждении ему ордена «Славы» было записано: «Семенов Захар Никитич, рядовой, снайпер-стрелок 466 и 27 стрелковых полков, имеет два ранения – сквозное пулевое ранение локтевого сустава и осколком в правую кисть руки, ампутированы два пальца правой кисти». Это было в 42-ом. Медаль «За отвагу» он получил позже, под Харьковом.
Перед самым концом войны Захар Никитич получил еще одно ранение – в голову. Крупные осколки ему удалили в госпитале, а мелкие, что засели далеко, так и сидели в нем более двадцати лет и ныли перед непогодой, напоминая сырые окопы и военные дороги. Они-то и дали о себе знать много лет спустя, в самое счастливое для него время. Года за три до смерти стала у него часто болеть голова, и Захар Никитич, весельчак и балагур, становился все молчаливее. Никогда не жаловавшийся на здоровье, стал больше лежать и смущенно улыбался, называя знакомые вещи совсем не их именами. Добрая его улыбка по-прежнему светилась в его глазах, даже когда он уже не мог говорить. Бывало, глаза его наполнялись слезами, они непослушно текли по его щекам, а он молча смотрел на маму, сидящую рядом. Иногда он бредил, и тогда слезы текли из ее глаз.
Война все-таки нашла его, и теперь он снова переживал ее, без сил лежа в постели.
Однажды, контуженный, он остался на поле боя и очнулся от боли. Немцы, видимо, проверяли, остался ли кто живой, пинали, били прикладами, от чего он и очнулся, но от слабости и пошевелиться не мог. Это и спасло его от плена, да и, вероятно, от смерти… А тело болит, ноет, и нет сил повернуться, открыть глаза, сказать, что жив.
В другой раз к нему пришли однополчане. Сидели и молчали, думая о чем-то своем.
— Каски не сняли, — думал Захар, — видно, в бой собрались, молчат, знают, что по-русски ни слова не понимаю, конечно, что говорить… А почему я лежу?
А еще чудилось: первые дни войны, он, спасаясь от пуль, выставляет перед собой доску и стреляет, положив на нее винтовку. Пули так и сыплются, стучат по доске, и горит голова…
— Дождь идет, льет, как из ведра, — слышит он издалека голос Аксиньи.
Над головой горит синяя лампа, заботливо вкрученная ею в изголовье, а ему, когда просыпается, кажется, что он в окопе, и летит над ним ракета…
Не любил Захар Никитич говорить о войне, но светлел лицом, когда вспоминал боевых товарищей. Мама жалела, что так и не настояла, чтобы он хотя бы раз съездил на встречу однополчан, приглашения приходили каждый год, а он все откладывал, будто собирался жить вечно.
Удивительно добрым, мягким он был по отношению к нам, детям своей Аксиньи. Мой подростковый максимализм долго не давал мне признать его отцом, но младшая моя сестренка, которой с малых лет не хватало отцовской ласки, наш папа умер совсем молодым, любила его всей душой. И он любил нас любовью человека, всю жизнь мечтавшего о собственных детях.
С первой женой, Анной, детей у них не было, может быть, потому и тянулся Захар Никитич к одинокой нашей маме, женщине с четырьмя детьми.
Конечно, обе женщины знали друг друга, иначе и быть не могло в маленьком поселке, где все знали друг друга, да и Захар не таился, года три, если не больше, так и жил на две семьи. Аксинья и Анна с этим мирились, никто из них ни разу недовольства ему не высказал. Какой же надо было обладать мудростью и силой духа обеим, особенно Анне, больной туберкулезом с молодости.
Жалея Анну, я часто заходила к ней, она всегда радовалась мне, и, понимая, что сочувствием моим к ней двигал подростковый протест, просила никогда не винить ни маму, ни Захара.
Жили они с мамой вместе всего-то лет десять, но теперь я понимаю, что были они счастливы. Как только он поселился у нас, еще дедом отстроенный дом будто помолодел, преобразился. Дядя Захар, я так и не смогла называть его отцом, натаскал из магазинов деревянные ящики из-под сливочного масла, обстругал их, обил ими «елочкой» наш старенький дом и покрасил в веселый зеленый цвет. А какую он наделал мебель! У нас появились красивые шкаф, комод, стулья и даже трюмо.
Руки у него были золотые, несмотря на то, что были израненные обе. Вставал Захар Никитич очень рано и целый день пилил, строгал, шкурил, засыпая весь двор кудрявыми стружками. И радовался, демонстрируя вечером маме готовую вещь.
Вот и снова май, снова потянулись с юга вереницы птиц, и кажется мне, что среди журавлей, что прилетают каждую весну, летит и его светлая душа и с доброй улыбкой, замедляя полет, смотрит с высоты на землю, на которой жил, на тех, кого любил, и нет на свете чувства выше, чем то, которым хотел бы он поделиться с теми, кого оставил на земле…

Зоя ИГНАТЬЕВА

Добавить комментарий

Please log in using one of these methods to post your comment:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s